Холт выбирает... пыточную.

Меняет как карточки в допотопном проекторе летнюю духоту на застоявшийся воздух стрип-бара, скользит телом сквозь взглядом по локтям, соскам и блестящим кромкам резцов между сонма чуть (всегда призывно) разомкнутых, как на распеве хорала, губ. Канто пиано переливает состояние одного - в бытие другого, ищет экстаз свободного падения в пышущей жаром коже, силиконовых вставках и маслянистом блеске композитных металлов, а находит мятые, скомканные банкноты за кромкой подвязок.

Земное и приземлённое, настолько далёкое, насколько возможно - это можно пытаться принять разве что как нечто неизбежное, неотвратимое, расположившееся в одном ряду со смертью и разложением. Впрочем, эти - знакомые и понятные - величины не вздёргивают пульс так же, как трижды перформативное, да, бесконечно вульгарное движение ладони одной танцовщицы между не менее вульгарно раскрытых бёдер другой.

"Как я понял, тебя такие пейзажи не смущают," - подтрунивает многоуважаемый мистер Холт, и Конуэй, наконец, переводит взгляд, цепляется за глаза, чью зелень вытеснила маджента и циан с багрянцем.

Это не вопрос даже, так - утверждение. Оно, рождённое только чтобы создавать дисбаланс, подвешенное в пустоте между создателем и реципиентом, не требует ни реакции, ни защиты, ни контратаки... в отличие от низких частот, на которых это место поёт, бьётся в кости, сжимает лёгкие в невидимой пока хватке. В плавном танце загорелого тела видится вымаранная позолотой навязчивость соглядатая, чувствуется амбра и сладость белых цветов. Подступающей тошноте проще перерезать горло опрокинутым шотом: мутная спиртяга работает почти как пощёчина - и наваждение отступает.

- Итак, - то ли передразнивает она, то ли подхватывает брошенный "мячик". - Что ты хочешь услышать?

Носок больничной туфли чуть подёргивается в такт биению общего, разделённого на десятки человек, сердца. Зои отстраняется (от собеседника, от неоновых пятен света, от всей этой настойчивой сексуальности окружения). Тянется за сигаретой, щёлкает зажигалкой, выдыхает облачко табачного дыма. Зои улыбается - типичный нажравшийся кровопийца - и откидывается на спинку, в объятия дешёвой синткожи, с наново наполненной стопкой в нетвёрдой руке.

Очевидно, Брэндон тут как рыба в воде после долгого трепыхания на солнышке, располагается с абсолютным комфортом, выхватывает прицелом зрачков сияющее, влажное мясо на возвышениях сцен, затем с той же бесцеремонностью препарирует мясо-под-униформой - фунт за аккуратно срезанным фунтом. Она прячется за табачным стиком и деловитой, замедленной суетой, но это ничего не меняет: скорняжное лезвие взгляда рассекает ровно по линии, очерченной мясником, там, где недосягаемость истончается, выворачивает высокомерие и театральное безучастие. В этом созерцании есть что-то чудовищное, что превращает привычное существование в безвкусицу, фальшь и слепое подражание жизни. В нём есть узнавание или готовность узнать, что для Зои Конуэй в обоих случаях кажется невыносимым, поэтому, застревая где-то на тоненькой леске между "продолжай" и "перестань", она в очередной раз за вечер (защищается) ошибается:

- Что-нибудь трагичное? Что-нибудь унизительное и стереотипное?

Из-под красивой маски лица напротив проглядывает усталость и заметное раздражение.

- Нет? Жаль, - когда она говорит, чтобы заполнить пустоту или отвлечь внимание, слова всегда звучат неестественно: заученный отклик, одна и та же мертворождённая нота, от которой челюсти сводит.

Молчание длится не больше доли секунды, но этой секунды хватает, чтобы ощущение собственной ничтожности плеснуло в лицо стыдом. Пронзительная, безмолвная сосредоточенность Брэндона отшвыривает зоин призрак лет на двадцать с лишним назад, под бдительные глазные яблоки никогда не дремлющих камер, в море уничижительных ухмылочек по ту сторону закамуфлированного плекса и, конечно, понимающих переглядываний: чего ещё ждать от дефектной.

Вся эта встреча, диссонирующее признание в беспомощности и рефлекторный удушающий от стыда со страхом - так, на самом деле, смешно и нелепо. Чужое ожидание - тоже, и эхо вопроса, который купил ей крупицы доверия: "кто ты такая на самом деле", грёбаный тест Роршаха, диалог пациента с самым ненадёжным рассказчиком, подсознанием. И всё равно он звенит набатом, сплетаясь с басами техно, жжёт алкоголем язык и растрескавшиеся губы, дёргает за крючки.

- Честно говоря, - усмешка прорывается на поверхность как отблеск с глянцевой до прозрачности чешуи. Зои, зажмурившись, чтобы дым не попал в глаза, трёт запястьем висок. - Я не знаю, с чего начать.

Зои затягивается снова, вздыхает почти обречённо: каждый раз, когда между ними сбивается прицел конфликта, мир словно не может остаться недвижим и в стороне. Он торопится рвануть удила, отвешивать оплеухи, стремится напоминать, что здесь невозможно даже шаткое равновесие - они оба будто запрограммированы исключительно на взаимогарантированное уничтожение. Казалось бы, одно только это должно бы делать всё легче? Но ни почти буддийская предрешённость, ни навязчивая, интрузивная мысль о том, что эта встреча, наконец-то, выходит, последняя - бери от неё что хочешь - не облегчает задачу. Должна бы, но не помогает. Адреналин не справляется. И алкоголь тоже пока подводит.

- Может, дашь мне точку опоры? - Сквозь физически видимое сопротивление всё-таки просит она.